Выпуск 43

Переводчики и авторы

Борис Пастернак и Юлиуш Словацкий: завещания поэтов

Наталия Громова

В октябре 1941 года, когда немцы стояли под Москвой, из города спешно эвакуировали так называемый «золотой запас» страны. Вывозили ученых, писателей, режиссеров, известных артистов. Многим из тех, кто не хотел уезжать из Москвы, намекнули, что если они останутся, это будет расценено как ожидание немцев. В эти октябрьские дни в Казань и Ташкент выходят эшелоны с писателями. В этих городах организуются писательские колонии. В Чистополь уезжали Пастернак, Тарковский, Асеев, Федин, Шкловский, Квитко, Алигер и многие другие. Борис Пастернак не ушел на фронт из-за старой, полученной в детстве травмы (он упал с лошади), что «освобождало меня впоследствии от военной службы при всех призывах», – с иронией писал он спустя годы. В конце 30-х годов его стихи почти не печатали и не переиздавали. Жить можно было только переводами. В первые же дни войны Пастернак написал яркий цикл стихов «На ранних поездах», который был напечатан, но в общем это не изменило его положения.

Пастернак не знал, на что будет жить семья, и, приехав в Чистополь, первое время собирался устроиться в детдоме истопником. Потом ситуация наладилась. Его приняли в члены правления выездного Союза писателей. Это была первая и последняя «высокая» должность, которой его удостоили.

Зинаида Пастернак, его жена, почти все время проводила в интернате. Ей удавалось иногда приносить мужу свой обед, а его заботой были дрова; вместе с другими он ходил разгружать их на Каму. Дрова пригнали поздней осенью 1941 года, в последние дни перед ледоставом. Намокшие бревна надо было вынимать из реки, частично уже схваченной льдом. Несмотря на тяжкие условия жизни, в эвакуации Пастернак сумел увидеть множество преимуществ, которые не были очевидны писателям, оказавшимся вне привычного быта.

  «Жизнь в Чистополе хороша уже тем, – говорил он своему собеседнику А. Гладкову, – что мы здесь ближе, чем в Москве, к природной стихии: нас страшит мороз, радует оттепель – восстанавливаются естественные отношения человека с природой. И даже отсутствие удобств, всех этих кранов и штепселей, мне лично не кажется лишением, и я думаю, что говорю это почти от имени поэзии...»1

Он часто говорил и о том, что вдали от Москвы – намного больше независимости от власти, чем непременно надо воспользоваться.

В своих заметках о Пастернаке Гладков писал, как во время зимних прогулок по берегу Камы, смотря на вмерзшие в реку баржи, он вспоминал слова, будто бы произнесенные Мариной Цветаевой в Чистополе, что лучше бы ей вмерзнуть в лед Камы, чем уехать отсюда.

В то время для Пастернака основной работой стал перевод «Ромео и Джульетты» Шекспира и стихов Словацкго. Польская поэзия, которая почти не печаталась и не переводилась в 20-30-е годы, с вступлением СССР в войну с Германией вдруг становится “разрешенной”, что, несомненно, было связано с политикой и с желанием вернуть те связи, которые еще недавно существовали между двумя близкими культурами. Для многих советских поэтов это стало большой радостью. Пастернак же тяготился переводами, хотя это было единственное, что давало ему возможность заработка. Но, если с «Ромео и Джульеттой» все складывалось удачно, то своими переводами Словацкого он был очень недоволен, о чем писал в письмах друзьям. Он не знал языка и пользовался подстрочником, плохо знал историю Польши, необходимых книг в чистопольской библиотеке не было.

И все-таки Пастернак перевел десяток стихов великого польского поэта. Из них были напечатаны только два – «Кулиг» и «Песнь Литовского легиона» – в журнале «Красная новь» 1942 года. Все остальное затерялось.

И только в 1970-е годы были найдены и опубликованы стихи Словацкого в переводах Пастернака в журнале «Новый мир». И тогда вдруг открылось, что пронзительное стихотворение Юлиуша Словацкого «Мое завещание» («Testament mój») в переводе Пастернака зазвучало пророчески. В нем он буквально предсказал собственную судьбу.

...Я прощаюсь со считанною молодежью,
С горстью близких, которым я чем-либо мил.
За суровую долгую выслугу божью
Неоплаканный гроб я с трудом заслужил.
У какого другого хватило б порыва
Одиноко, без всякой подмоги чужой,
Неуклонно, как кормчие и водоливы,
Править доверху душами полной баржой.
И как раз глубина моего сумасбродства,
От которой таких навидался я бед,
Скоро даст вам почувствовать ваше сиротство
И забросит в грядущее издали свет.

События вокруг романа «Доктор Живаго», его передача на Запад, публикация и даже Нобелевская премия – все это многие современники считали «сумасбродством» поэта, за которым, однако, после смерти Пастернака пришло горькое отрезвление и понимание, что в последние годы жизни он прошел тяжкий крестный путь. Путь, которым прошел и льски поэт оказавшийся в изгнании, в одиночестве. Ему была близка идея самопожертвования и мученичества, его также тешила надежда, что палачи испытают ужас перед собственным преступлениями и преобразятся.

Со смертью Пастернака свое сиротство почувствовали многие молодые люди, которые пришли на его похороны на дачу в Переделкино в июне 1960 года. Среди них были Булат Окуджава, Наум Коржавин, Юлий Даниэль и Андрей Синявский и многие другие будущие «шестидесятники».

Это стихотворное завещание как бы соединило два сюжета в жизни Пастернака: переводы Словацкого, сделанные во время войны, и историю последних трагических лет поэта. После опубликования «Доктора Живаго» заграницей, после изгнания поэта из Союза писателей, кампании травли, которая обрушилась на его голову, у семьи снова не было средств к существованию. И неожиданно помощь пришла с польской стороны. Поляки настояли на том, чтобы драму Словацкого "Мария Стюарт" переводил Пастернак, упорно отказываясь от других переводчиков. Но этот перевод еще долго лежал в Гослитиздате без движения. И только после смерти поэта вышел двухтомник Юлиуша Словацкого с переводом Пастернака.

 

Żyłem z wami, cierpiałem i płakałem z wami,
Nigdy mi, kto szlachetny, nie był obojętny,
Dziś was rzucam i dalej idę w cien - z duchami -
A jak gdyby tu szczęście było - idę smętny.

Nie zostawiłem tutaj żadnego dziedzica
Ani dla mojej lutni - ani dla imienia; -
Imię moje tak przeszło jak błyskawica
I będzie jak dźwięk pusty trwac przez pokolenia.

Lecz wy, coście mnie znali, w podaniach przekażcie,
Żem dla ojczyzny sterał moje lata młode;
A póki okręt walczył - siedziałem na maszcie,
A gdy tonął - z okrętem poszedłem pod wodę...

Ale kiedyś - o smętnych losach zadumany
Mojej biednej ojczyzny - przyzna, kto szlachetny,
Że płaszcz na moim duchu nie był wyżebrany,
Lecz świetnościami dawnych moich przodków świetny.

Niech przyjaciele moi w nocy się zgromadzą
I biedne moje serce spalą w aloesie,
I tej, która mi dała to serce, oddadzą -
Tak się matkom wypłaca świat - gdy proch odniesie...

Niech przyjaciele moi siądą przy pucharze
I zapiją mój pogrzeb - oraz własną biedę:
Jeżeli będę duchem - to sie im pokażę,
Jeśli Bóg mię uwolni od męki - nie przyjdę...

Lecz zaklinam - niech żywi nie traca nadziei
I przed narodem niosą oświaty kaganiec;
A kiedy trzeba - na śmierć idą po kolei,
Jak kamienie przez Boga rzucane na szaniec!...

Co do mnie - ja zostawiam maleńką tu drużbę
Tych, co mogli pokochać serce moje dumne;
Znać, że srogą spełniłem, twardą bożą służbę
I zgodziłem się tu mieć - niepłakaną trumnę.

Kto drugi tak bez świata oklasków się zgodzi
Iść... taką obojętność, jak ja, mieć dla świata?
Być sternikiem duchami napełnionej łodzi,
I tak cicho odlecieć - jak duch, gdy odlata?

Jednak zostanie po mnie ta siła fatalna,
Co mi żywemu na nic... tylko czoło zdobi;
Lecz po śmierci was będzie gniotła niewidzialna,
Aż was, zjadacze chleba - w aniołów pzrerobi.

Jułiusz Słowacki

Мое завещание

С вами жил я, и плакал, и мучился с вами.
Равнодушным не помню себя ни к кому.
А теперь, перед смертью, как в темном
предхрамье,
Головы опечаленной не подниму.

Никакого наследства я не оставляю
Ни для лиры умолкнувшей, ни для семьи.
Бледной молнией имя мое озаряя,
Догорят средь потомства творенья мои.

Вы же, знавшие близко меня, расскажите,
Как любил я корабль натерпевшийся наш,
И до этой минуты стоял на бушприте,
Но тону, потому что погиб экипаж.

И когда-нибудь, в думах о старых утратах,
Согласитесь, что плащ был на мне без пятна.
Не из милости выпрошенный у богатых,
А завещанный дедом на все времена.

Пусть друзья мое сердце на ветках алоэ
Сообща как-нибудь зимней ночью сожгут
И родной моей матери урну с золою,
Давшей сердце мне это, назад отнесут.

А потом за столом пусть наполнят бокалы
И запьют свое горе и нашу беду.
Я приду к ним и тенью привижусь средь зала,
Если узником только не буду в аду.

В заключенье — живите, служите народу,
Не теряйте надежды, чтоб ночь побороть.
А придется, каменьями падайте в воду
В светлой вере: те камни кидает господь.

Я прощаюсь со считанною молодежью,
С горстью близких, которым я чем-либо мил.
За суровую долгую выслугу божью
Неоплаканный гроб я с трудом заслужил.

У какого другого хватило б порыва
Одиноко, без всякой подмоги чужой,
Неуклонно, как кормчие и водоливы,
Править доверху душами полной баржой.

И как раз глубина моего сумасбродства,
От которой таких навидался я бед,
Скоро даст вам почувствовать ваше сиротство
И забросит в грядущее издали свет.

Перевод Бориса Пастернака

 

Bсточник: https://culture.pl/ru/article/boris-pasternak-i-yuliush-slovackiy-zaveshchaniya-poetov

Борис Пастернак и Юлиуш Словацкий: завещания поэтов

 «Икак раз глубина моего сумасбродства, От которой таких навидался я бед, Скоро даст вам почувствовать ваше сиротство  И забросит в грядущее издали свет»… Так оканчивается последняя строфа «Моего завещания» Юлиуша Словацкого в переводе Бориса Пастернака. Пастернак перевел «Завещание» в эвакуации, в Чистополе. Но рукопись была найдена только после смерти поэта, в 70-е годы. «И тогда вдруг открылось, что пронзительное стихотворение Юлиуша Словацкого в переводе Пастернака зазвучало пророчески», ‒ пишет Наталья Громова




Наталия Громова

Наталия Громова

Наталья Громова — писатель, историк литературы, автор книг, в т. ч. «Дальний Чистополь на Каме. Писательская колония: Москва – Елабуга – Чистополь – Москва», «Цветы и гончарня. Письма Марины Цветаевой к Наталье Гончаровой», «Распад. Судьба советского критика в 40-е-50-е годы», «Ключ. Последняя Москва» (вошла в финал премии «Русский Букер» 2014), старший научный сотрудник Дома-музея М. И. Цветаевой в Москве, ведущий научный сотрудник Дома музея Бориса Пастернака в Переделкино. , 




Выпуск 43

Переводчики и авторы

  • Проблемы перевода стихотворений Чеслава Милоша на русский язык: ритмико-интонационный аспект
  • Мицкевич и Пушкин
  • Густав Херлинг-Грудзинский и Федор Достоевский
  • Виткевич и Петербург
  • О поэзии Яна Твардовского
  • Тадеуш Ружевич и Карл Дедециус
  • Десять заповедей переводчика
  • Булгаков и Сенкевич
  • «Водовороты» – забытый роман Генрика Сенкевича
  • О Паоло Статути – переводчике русской и польской поэзии
  • Вечер памяти Владимира Британишского
  • Как переводить Мицкевича? Размышления Филиппа Вермеля
  • Волколак
  • Младший книжник. О книгах, их чтении и написании
  • Милош как состояние
  • «Они жили на Верной» (прототипы Рудецких - героев романа Жеромского)
  • Переводчик Карл Дедециус – участник Сталинградской битвы
  • Детская писательница Малгожата Мусерович
  • Переводы Буниным «Крымских сонетов» Адама Мицкевича
  • Николай Васильевич Берг - первый переводчик «Пана Тадеуша»
  • Поэтический язык Чеслава Милоша
  • Марыля Шимичкова в гостях у Мехоффера
  • Встреча с Рышардом Крыницким и его стихи
  • Три альбомных стихотворения Адама Мицкевича
  • Судьба белорусских переводов «ПанаТадеуша»
  • Стихи об Ахматовой
  • В. Ф. Ходасевич и сонеты Мицкевича
  • "Завороженные дрожки" (по Галчинскому)
  • Ярослав Марек Рымкевич и Мандельштам
  • Новые переводы произведений Пушкина и Мицкевича на итальянский язык
  • Верлибры Андрея Коровина в Польше
  • Хармс и Галчинский: традиции литературной игры
  • Поэзия интересного времени
  • Улавливая дух текста
  • Заметки об Осецкой
  • Заметки о поэзии молодых
  • Шаламов сегодня
  • Саи Баба - кто он на самом деле?
  • Стихи Есенина в переводах Юзефа Лободовского
  • Деревья Адама
  • О стихах Барбары Грушки-Зых
  • Земля славян
  • Песенка о фарфоре. Вальс.
  • Николай Васильевич Берг: 200 лет со дня рождения
  • Филипп Вермель - переводчик Мицкевича
  • Лермонтов и Мицкевич
  • Авторизованный перевод стихов Шимборской
  • Римское Рождество Адама Мицкевича
  • Стихи Адама Мицкевича, обращенные к Марии Путткамер
  • Борис Пастернак и Юлиуш Словацкий: завещания поэтов
  • Мицкевич в переводе Марины Цветаевой