"Телега на ходу легка..."

«Телега на ходу легка», или другой «поклонник Пушкина»

В известной книге Л.А.Черейского «Пушкин и его окружение» среди немногочисленных знакомых Пушкина, навестивших поэта во время его уединенной жизни в Михайловском, упоминается Игнатий Семенович Деспот-Зенович (ум. после 1853 г.) – помещик села Колпино Себежского уезда Витебской губернии. Пушкин заезжал к нему 8 авг.1824 г. подороге из Одессы в с. Миайловское и, не застав его, оставил записку. Летом 1825 г. Деспот-Зенович в течение 4 дней гостил у Пушкина в Михайловском и даже ездил вместе с ним в Тригорское, где в это время жила Анна Керн гостившая у своей тетки П.А. Осиповой, владелицы этого имения.

Данная публикация посвящена другому Деспот-Зеновичу, Игнатию Михайловичу (ок. 1796 – после 1866), приходившемуся первому племянником. Он был одним из первых переводчиков лирики Пушкина на польский язык. Автор данной публикации, историк Александр Михайлович Гордин, автор книги «Пушкин в Михайловском» любезно разрешил нам перепечатать ее фрагмент на эту тему. Передаем ему слово:

…История знакомства поэта и Деспот-Зеновича будет, конечно, неполной без упоминания о почти полном тезке последнего, бывшем как нарочно не только пассивным ценителем, но и талантливым переводчиком пушкинской лирики. Оба Игнация, которых порою готовы были принять за одно лицо, принадлежали, кажется, к потомству полоцкого подкомория Франтишека Деспот-Зеновича. Гостеприимному хозяину Колпина тот приходился, видимо, дедом, от которого отец Игнатия Семеновича унаследовал, в частности, доход со шнитовского староства у озера Нещердо . Хоть и женатый на одной из Огинских, чье приданое и принесло семье уютный фольварк с деревеньками да тысячей десятин земли, Зигмунт, он же Семен Фролович, Деспот-Зенович по российской табели о рангах был лишь титулярным советником (как позднее Пушкин!) и, к тому же, мало успешен в делах: другое его имение, Поречье, у того же Нещерда, в 1780-х гг..

А его супруга, Корнелия (ум. в 1803 г.)? Разве что брат ее дослужится позднее до генерал-майора. Княжеский титул полоцкие Огинские утратили еще в XVII столетии55

Отец другого Игнация (), Михал Деспот-Зенович (1768–1841), напротив, был в Белоруссии фигурой весьма видной: посол Полоцкого воеводства на Великом сейме (1790–1792), участник восстания Костюшко, «marszałek powiatu Borysowskiego» (1811–1814) и попечитель местных училищ, а после еще и минский губернский предводитель дворянства (1814–1823) и статский советник. Неудивительно наличие у него и возможностей, и желания определить окончивших минскую гимназию сыновей в Виленский университет. То был, как известно, яркий период жизни этого учебного заведения. Достаточно напомнить, что в один год с Игнацием (1815) на физико-математическое отделение поступил и Адам Мицкевич. Приятелем последнего стал однокашник братьев Зеновичей по минской гимназии, со-основатель позже разгромленного властями тайного студенческого общества филоматов Томаш Зан. Кстати, приговор Зану, Мицкевичу и двум десяткам других «филоматов» и «филаретов» Александр I подпишет как раз-таки в августе 1824 г. Совпадение? Но ведь и «неправое гоненье» на виленских вольнодумцев, и удаление Пушкина из Одессы были звеньями одной пугливой политики, густо переплетенной интригами вельмож. Раннюю тягу Деспот-Зеновича к занятиям литературой и моральной философией подтверждают материалы, связанные с его участием в Towarzystswie myślącej młodzieży (1819), другой член которого, все тот же Томаш Зан, вспоминал вдобавок об участии Зеновича в скрипичных квартетах и о совместном с ним обучении «генерал-басу» у профессора университета, композитора и музыканта Яна Давида Голланда

«Переводчик в прозе – раб, переводчик в стихах – соперник», – указывал со знанием дела авторитетный в ту пору не только для русских, но и для польских поэтов Жуковский. Соперником Зенович, конечно, не стал. Более того, со свойственной ему требовательностью и самоиронией подчеркивал тщетность любых переводческих усилий, предпосылая своим переложениям лирики Пушкина известный итальянский каламбур: «Traduttore, traditore»57

К тому моменту опубликована была уже добрая дюжина переводов Пушкина на польский – преимущественно, романтических поэм или отдельных песен из них58

По словам литературоведа Мариана Топорóвского, почти все эти переводы были «эстетически ужасны», и «первым настоящим переводчиком» Пушкина на польский язык стал как раз Зенович59

Во всяком случае, он первым начал систематически переводить пушкинские «elegije» – ими открывается напечатанная за авторский счет в начале рокового 1830 г. в петербургской военной типографии книжечка «Imionnik», то есть «Альбом». Миниатюрная, без пагинации, с играющим на лире амуром на титульном листе, она и в самом деле, имеет форму альбома. Стихи в альбом? Именно так. Скрывшийся за инициалами I.-G. D. Z. автор посвятил «Имённик» близким друзьям – супругам Петру и Анне Селяве. Точнее, отставному председателю Лепельского суда (все той же Витебской губернии !) Петру Селяве (1795–1861) посвящены были указанные переводы пушкинской лирики, тогда как жене его – более дробное, на первый взгляд, собрание из десятка оригинальных стихов на польском, русском и французском, а также польского перевода отрывков трагедии А. У. де Ламотта «Инесса де Кастро» (1723) и вольного переложения на французский – как известно, не чуждый Пушкину язык – элегии «Умолкну скоро я…» (1821) – «Je me tairai bientôt...». Будучи урожденной Кашталинской, Анна Федоровна, по крайней мере, по отцу принадлежала к смоленской шляхте, что, очевидно, объясняет обращение к ней Зеновича по-русски. «Дабы подарок сей сделать менее легковесным, я Вам приношу в память еще несколько кратких песней, сложенных мною не на родном моем языке. Музой моей была благодарность: я пел для добрых людей, оказавших мне гостеприимство в моем странствовании: итак, не принадлежат ли оне и Вам?

Звуки мои неправильны! Не осудите: не все подобно Вам, могут владеть чуждым языком, возвышая его красноречием чувства, и обогащая сладкой гармонией очаровательных звуков».

Без сомнения, музыкальная одаренность помогала Зеновичу и в поэтическом творчестве. «Его переводы, свидетельствующие о таланте и литературной культуре, верны и близки по духу подлинникам. Среди них несколько есть прекрасных. Их недостатки – грехи дословности, впадающей – впрочем, редко, – в русизмы; однако зато они обладают качеством, которого так часто недостает переводам Пушкина даже выдающихся, современных поэтов: верность эмоциональному тону»

«…Нельзя не ощутить, – замечает В. Н. Стефанович, – владеющее переводчиком стремление к точности и полноте воссоздание оригинала. Он хочет перевести все, что есть у Пушкина (так, пожалуй, можно бы об этом сказать), с максимальной полнотой использовать всю словесную ткань подлинника, ничего не упустить и не подменить. [...] И вот, что любопытно: не посягая на точную передачу специфической русской рифмы, Зенович стремился воссоздать метрику русского стиха», в том числе используя редкий в польской поэзии ямб или близкий к нему стихотворный размер. Пушкинская интонация слышна иногда и в собственных стихах переводчика..

Мало знающим польский язык точность переводов Зеновича, по крайней мере, позволяет достаточно корректное сравнение двух славянских наречий, их расхождений и созвучий: «Что пройдет, то будет мило – Co minie, to będzie miłe», «Но строк печальных не смываю – Lecz smutnych liter tych nie zmywam», «Телега жизни – Bryka życia»:

Хоть тяжело подчас в ней бремя,
Телега на ходу легка;
Ямщик лихой, седое время,
Везет, не слезет с облучка.

С утра садимся мы в телегу,
Мы погоняем с ямщиком.
И, презирая лень и негу,
Кричим: валяй по всем по трём!

Но в полдень нет уж той отваги;
Порастрясло нас; нам страшней
И косогоры и овраги;
Кричим: потише, дуралей!

Катит по-прежнему телега.
Под вечер мы привыкли к ней,
И дремля едем до ночлега,
И время гонит лошадей.

Польский перевод

Potoczysta w biegu ona,
Choćby ciężkié brzemie wiozla;
Siwy Czas za pocztylona
Wiezie, ani zlézie z kozła.

My, wsiadając w brykę z rana,
Lubim sami trzaskać biczém:
Opieszałość nam nieznana,
«Ruszaj, ruszaj bracie!» krzyczém.

W południe już mniéj śmiałości,
Straszniéjsze nam góry, jamy;
Trochę nam roztrzęsło kości:
«Zwolna, gamoniu!» Wołamy.

Bryka nie ustaje w biegu.
Człek pod wieczór przywykł do niéj;
Drzémiąc jedzie do noclegu,
J sam Czas pogania koni.

Увы, не всё из сделанного автором «Имённика» нам известно. Так и не увидел свет готовившийся им в том же 1830 г. альманах «Topolka» с переводами отрывков из «Евгения Онегина» и «Цыган», а также небольших стихотворений Пушкина, Вяземского, Федора Глинки и басен Крылова, не говоря о самостоятельных произведениях в разных жанрах64. В год гибели Пушкина в периодике появились еще два перевода Зеновича, к тому времени перебравшегося или, скорее, переведенного по службе в Варшаву: «Gdy twe młodociane lata» («Когда твои младые лета») – в варшавском альманахе «Wianek» и ранее уже переводившееся А. Мицкевичем «Воспоминание» («Wspomnienia») – в «Magazynie mód» (№ 13. S. 79)65. Последняя из указанных публикаций сопровождалась многострочным предуведомлением автора: «…невосполнимая для России утрата одного из первенствующих поэтов этого века Александра Пушкина обратила сегодня особое внимание публики к его творениям».

Такое вот странное «разделение труда». Один, ничем не знаменитый, Игнаций Деспот-Зенович, сельский житель, был знаком с Пушкиным, по-приятельски гостил у него в Михайловском, был принят в Тригорском. А другой Игнаций Деспот-Зенович – кажется, двоюродный племянник первого, – служивший немало лет в Петербурге, не раз, верно, пересекавший Псковскую губернию, но с Пушкиным, być może, ни разу не встретившийся, будучи, скорее, любителем, чем профессионалом-литератором, с успехом переводил пушкинскую лирику, так что некоторые из его переводов («Spalony list», «Ty więdniesz, ale milczysz...») и сегодня считаются образцовыми.

«Ну, а Пушкин, – спрашивала В. Н. Стефанович, – знал ли он о своем польском переводчике? Ответить трудно. Книжки Зеновича не было в библиотеке Пушкина, она не значится в каталоге, составленном Б. Л. Модзалевским. Быть может, скромный переводчик просто не решился послать свою книжку знаменитому русскому писателю.

С другой стороны, известен интерес Пушкина к польской литературе, его встречи с петербургскими соотечественниками Мицкевича. Он был знаком с Юзефом Олешкевичем, которого посещал Зенович. О тех же переводах писал и «Московский телеграф», в котором в 1825–1827 гг. деятельно сотрудничал «полонофил» и друг А. С. Пушкина П. А. Вяземский.

Источник: Материалы историко-краеведческих чтений 2024 года. Гордин А.М. «Potoczýsta w biegu óna – Телега на ходу легка», или другой «поклонник Пушкина»