Выпуск 45

Воспоминания

Шемаха

Теодор Адамович Шумовский

 Деятиилетний, живший детскими впечатлениями, я еще не знал тогда, что новое  место жительства навсегда определит мой жизненный путь, что здесь отыщет меня дело всей моей жизни.

шемКазалось, череда будничных дней не обещала потрясений, все шло заведенным пюрядком: отец стал работать финансовым инспектором, брат Иосиф пошел на службу в казначейство. У мачехи появился новый ребенок, она работала. А я, еще не учившийся в школе — дома об этом не говорилось, взрослые были заняты добыванием хлеба насущного — я постепенно знакомился с Шемахой. Этому очень способствовал Иосиф, единственный оставшийся у меня брат. Вернувшись со службы, он после обеда отправлялся со мной на прогулку по городу. Началом удовольствия было то, что он покупал на улице

на улице за сорок копеек фунт местной кунжутной халвы или в частной ланке фунт орехов либо каштанов (о килограммах тогда не знали) Затем, вкушая купленные лакомства, мы неспешно шли, например, к старой, царского времени, военной церкви или к разрушенному армянскому храму. Иосиф их рисовал (он был прекрасным рисовальщиком), потом было возвращение домой. Обзор памятников постепенно расширялся.

Прогулки все более пробуждали во мне интерес к окружающему миру, дома были книги: Некрасов, Гоголь; том, содержавший несколько сказок из « Тысячи и Одной ночи»; наконец, побывавший во многих руках, лишенный множества первых и последних страниц учебник всеобщей истории в художественном изложении. Будь у нас тогда еще и сочинение XV века — «Хождение за три моря» Афанасия Никитина, можно было бы увидеть, что там «Шамахея», то есть Шемаха, упоминается далеко не однажды. Я как-то незаметно для себя узнал значение букв — не помог ли тут все тот же Иосиф?

и постижение грамоты последовательно раскрывало передо мной тайны книг. Остро запомнились «Кому на Руси жить хорошо», «Тарас Бульба», «Ревизор». Со страниц «Тысячи и одной ночи» несся ко мне запах восточного средневековья, все на этих страницах манило своей загадочностью. А вот, на столе, передо мной учебник истории. Мелькают забытые миром имена: Хлодвиг, Родерих, Аттилла... Время сделало тени этих людей прозрачными, бесплотными, а ведь когда-то... когда-то каждое из этих имен исторгало гром. Однако они вдруг бледнеют и в моих глазах, потому что я вижу новые слова: «испанские арабы», «мавританская Испания», «гренадский эмират, Альгамбра»... Таинственно, звучно, однако же, как «верблюжатники» арабы смогли пробраться к дальнему европейскому полуострову, в мир чужой культууры, зачем им это было нужно? Я долго разглядывал старинный географичсскийй атлас, вопросы не уходили, а множились.

«Надо знать больше, тогда кое-что поймешь», — сказал Иосиф. Я записался в городскую библиотеку (мне шел одиннадцатый год), там правил азербайджанец (тогда говорили «тюрок») Садыхов — недавний красноармеец, ныне с костылями и протезами вместо ног. Он аккуратно записывал названия отпускаемых мне книг, всегда был вежлив, благожелателен. Но вскоре мне стало не хватать садыховских книжных богатств, я стал оглядываться по сторонам, Тyт помогли новые знакомства, о которых надо сказать отдельно.

В мужском хоре басом пел некто Стржельбицкий:

Пусть британцев орда
Снаряжает суда.
Угрожая Руси кандалами.
— Никогда, никогда,
Никогда, никогда
Коммунары не будут рабами!

Должно быть, выражения «никогда» и «рабами» все-таки заимствованы у злокозненных англичан, ибо они поют:

Британия! Волны спеши подчинить!
Британцам вовеки рабами не быть!

Конечно, мальчиком я еще не мог дойти до такого сопоставления, и перевод был сотворен мною лишь спустя три четверти века.

Далее в памяти встает Александр Николаевич Арнольд, человек своеобразной судьбы. Когда-то блестящий офицер лейб-гвардии в Петербурге, он в 1909 году вышел в отставку, имея чин полковника, переехал в Среднюю Азию, потом на Кавказ. Теперь этот одинокий старец (две жены умерли, с третьей развелся; взрослые дети жили сами по себе), этот человек, постоянно бывший «под мухой», жил в крохотной комнатке переполненного жильцами дома. Мебели почти не было, единственным сокровищем Александра Николаевича являлся альбом с фотографиями из навеки ушедшего петербургского прошлого, достатки у полковника были весьма скромны, в основном они уходили на приобретение водки, поэтому он обедал по очереди у разных знакомых, в том числе у нас. Арнольд был красноречивым рассказчиком — восседая в гостях, сыпал анекдотами и воспоминаниями. Вероятно, речевой дар внушал ему постоянное желание выступать на сцене городского (единственного) клуба. Наш Иосиф рисовал ему афиши, а во время снектаклей превращался в суфлера. Ставились пьесы Чехова — «Медведь», Юбилей». Хлебнув перед выходом на сцену «горячительного» напитка «для храбрости», Александр Николаевич появлялся перед зрителями и гремел:

«Двенадцать женщин бросил я! Девять женщин бросили меня! Да, господа!»

Однажды он и адвокат Кегель открыли винный магазин. Товар им одолжило шакомый винодел армянин Мисак. Заведение просуществовало одну неделю, потому что оба его устроителя сами опустошили все бутылки. Так утверждали разносчики юродских новостей.

Было и Шемахе и несколько русских землемеров. Где и как они работали видеть не пришлось, но помнится, как в дневное время они появлялись в пустующем городском клубе, шумно беседовали (наша квартира находилась в соседнем помещении), потом дело доходило до песни — у кого-то из них пыл приятный баритом:

Есть в Батавии маленький дом
На окраине где-то, с окном.
И в двенадцать часдв
Китаец слуга
Снимает с дверей засов

И за тенью является тень,
И скрипит подноами ступень,
И дрожит перепуганный мрак я
От частых споров, скандалов и драк

Из-за пары потрепанных кос
С оборванцем подрался матрос.
И два тела сплелись, и над ними, дрожа,
Сверкнул огнеблеск ножа.

Дорога в жизни одна,
К смерти ведет она...

Из песен тех лег надо вспомнить и «Кирпичики», которые чуть позже передавались по только что установленному в Шемахе радио:

На окраине, где-то в городе
Я в убоила я этот завод.

На заводе том Сеньку встретила,
Лишь, бывало, заслышу гудок.
Руки вымою и бегу к нему
В мастерскую, накинув платок.

Кажду ноченьку с ним встречалися,
Где кирпич образует проход,
Вот за Сеньку-то, за кирпичики
Полюбила я этот завод.

Тут пришла война буржуазная.
Огрубел, обозлился народ,
И по винтику, по кирпичику
Растащили весь наш завод...

Радиомеханик Иван Попов был, кроме того, и киномехаником. Именно он привозил из Баку ленты в круглых коробках, прокручивал их перед зрителями. В Шемахе смеркалось рано, сеансы происходили в просторном дворе, уставленном скамейками. Экраном служили сшитые простыни, навешенные на глухую стену выходившего во двор дома. В таком кинотеатре я увидел фильмы :«Девушка с коробкой», «Знак Зорро», «Абрек Заур», «Мисс Менд» и несколько других, бывших в прокате на исходе 1920 годов. «Киношник» Иван Попов, сам красиво рисовавший свои афиши, запомнился как человек с разюобразными культурными интересами; в памяти рядом с ним стоит работник Райкома партии Петр Добрыднев, единственный в Шемахе эсперантист.

Говоря о знакомствах, следует сказать о наших с Иосифом нео6ычных посещениях городской аптеки. Ходили мы туда не за лекарствами. Мы проходили в заднюю комнату и устраивали «сыгровку»,то есть играли на музыкальных инструментах пьесы по общему выбору. Иосиф с детства был неравнодушен к музыке, Сперва своими руками изготовил балалайку, потом у своего приятеля купил валявшуюся на чердаке сломанную гитару, починил ее и научил меня аккомпанировать его балалайке; по рисунку в дореволюционном журнале «Нива» смастерил скрипку, Рисунок представлял собою рекламу: «Юлий Генрих Циммерман, поставщик двора Его Величества». Наконец, сделал настольное пианино. Самостоятельно изучил ноты, играл в домашних концертах вместе со мной, либо на людях — с приятелями-музыкантами. Тут вспоминается его рассказ: однажды они музицировали па квартире последнего и заиграли гимн «Сколь славен наш Господь в Сионе». Вдруг прибежала взволнованная соседка, малозаметная в городе лама по фамилии Дружинина: «Что вы делаете, перестаньте! Это запрещенная музыка, вас могут арестовать!» (Говорили, что эта Дружинина вела отшельнический образ жизни и питалась более всего лисьим мясом).

Все музыкальные занятия брата происходили по вечерам, после напряженной дневной работы в должности главного бухгалтера отделения Госбанка. Помимо всего прочего, музыка связывала меня с Иосифом в течение всей его жизни, оборвавшейся в 1986 году. Незадолго до этого черного дня он приобрел на свои сбережения старое пианино, чтобы, приезжая к нему в отпуск, я имел возможность музицировать.

Теперь необходимо вспомнить о человеке, знакомство с которым, как и с его семьей, имело для меня особое значение.

Главный врач городской больницы, хирург Владимир Павлович Сазонов, был необыкновенен: в часы, свободные от занятий медициной, в нем сочетались фотограф и коллекционер бабочек, охотник и огородник, садовод и отчасти археолог. Знакомство мое с ним и его близкими началось с того, что одна из пяти его дочерей (были и сыновья), красавица Наташа, попросила меня дать ей почитать «Тысячу и одну ночь». Мог ли я отказать! Взамен сказок мне одолжили том Пушкина в голубом переплете и том Лермонтова в красном. Я жадно читал, новые впечатления, знания легко ложились в память. Однако сердце желало большего. И настал день, о котором я стихотворно вспомнил через двадцать пять лет на тайшетской каторге в восточной Сибири: 8 октября 1924 года, на двенадцатом году жизни, я впервые пришел в школу. Супруга Владимира Павловича Сазонова, учительница Елизавета Ивановна устроила мне вступительный экзамен: я прочитал вслух «Переправу» Аксакова, решил на доске предложенные арифметические примеры и был зачислен в «третью группу» (третий класс). Кроме него, преподавание на русском языке в Шемахе осуществлялось только в таком же единственном пятом классе.

 1924 год отмечен в моей памяти и другими событиями.

В январе умер Ленин, и и городе зазвонил громадный колокол, не подававший голоса с последних дореволюционных лег. Колокол висел над помешепнем, похожим на келью, в помещении жили конторщик Ус, его жена, два сына-подростка Петр и Павел. Колокольня была единственной уцелевшей во время Гражданской войны частью православного собора, возведенного на холме в центре Шемахи. За жилищем Уса тянулись груды камней, напоминавшие о бывших на их месте соборных стенах.

Вфеврале отец, вернувшись из Баку, где он был в командировке, подарил мне по случаю дня моего рождения три приобретенных им книги: «Фритьоф Намнссн», басни Крылова и «Как образовались горы на Земле» Рубакина.

А вскоре перед зданием казначейства запылал большой костер: сжигали деньги старого образца, тысячного и миллионного достоинства, потому что появились новые — рубли, копейки. На пятирублевках было изображено лицо рабочего с твердыми чертами, образованными постоянным трудом; на десятирублевках пестрели подписи членов коллегии народного комиссариата финансов; копейки были бумажными. Все это расценивалось как утешигельное нововведение. Теперь десяток яиц стоил 20 копеек и вспоминалось, что еще недавно за крохотную пачку таблеток сахарина, который употреблся вместо отсутствовавшего сахара, платили 15 тысяч рублей. Жалованье сейчас давали только деньгами, и снова вставало в памяти, как однажды в Aгдаше отцу, брату Иосифу и мачехе за работу в течение месяца выдали по гри арбуза, в другой раз отвесили по несколько фунтов каштанов.

Летом 1924 года в Шемахе открылся первый государственный магазин — «кооператив». Он был одинок среди моря частных лавок. Его сразу «обчистили» ночные воры, наутро директор «кооператива» Долев горестно восседал на улице среди уцелевшей части товара (в помещении заделывали дыру, сквозь которую приникли грабители). Зато приехавший из Баку молодой, со вкусом одетый Борис Ефимович Зельдин открыл аптеку; пожалуй, это было для шемахинцев поважнее, чем долевский магазин. А вскоре предприимчивый немец Гене открыл на той же главной улице Шемахи кондитерскую, где мастерски изготовленные десятикопеечные пирожные почти всегда были моей недосягаемой мечтой.

* *

Жизнь продолжалась.

Постепенно привыкший к школьным занятиям, я стал все нетерпеливее, внимательнее приглядываться к Шемахе. Этому способствовали живые впечатления, которых накапливалось все больше — они требовали объяснения, проникновения в глубины истории. Что и как было раньше, что из этого оставлено теперь для наших глаз и размышлений... Если не предаваться текущим делам без остатка, а вдруг замедлить шаг, остановиться, вглядеться... Если всматриваться в то, мимо чего безучастно спешат прохожие, Шемаха оправдает надежды узнать нечто новое.

Иногда в город приезжал борец Сали Сулейман. Афиши изображали его обнаженным до пояса, на теле выделялись могучие мышцы. Он будет выступать в караван-сарае. Сперва по настланным на него доскам пройдет грузовик. Потом он руками удержит две пары лошадей, рвущихся в разные стороны. Чудеса! Я глядел в афишу, и передо мной незримо проходили страницы «Тысячи и одной ночи» с описанными на них необычными деяниями героев. Запах Востока!... А вот — что это за толпа собралась в начале главной улицы, стремительно спускающейся к роднику, над которым камень с высеченной на нем армянской надписью? Толпа. Зачем? Я пробираюсь мимо знакомых и незнакомых «тюрок», вижу: меж двух высоких столбов натянут канат. Сейчас по нему пойдет человек с шестом. Захватывающее и опасное представление — достаточно мельчайшей неточности шага и... Ужасно подумать о том, что таится за этим «и». Ничто не должно отвлечь смельчака, нужна полная тишина. За этим следят два горожанина в надетых для устрашения ослушников масках: один выбрал козлиную морду, другой — бычью. Голпа зрителей как-то протолкнула меня вперед, ко мне угрожающе повернулся «бык», я испуганно попятился. К счастью, канатоходец благополучно прошел от столба до столба, бывают же такие люди! «Смелость и совершенство нужны в каждом деле. Вот быть бы похожим на этого канатоходца!» — с такой мыслью я покидал зрелище. И вновь этот запах Востока, малознакомый и волнующий: сколько тайн в каждом его дуновении! Восток... «В Рос- сии-то, в западных странах по канатам не ходят», — подумалось мне.

Приглядишься — на каждом шагу восточный ветер в этой Шемахе, неистребимый след ее давнего прошлого. На главной площади перед уцелевшей колокольней российского собора расположился караван верблюдов, животные легли, отдыхают, завтра погонщики поведут их куда то дальше. А вот в некоторых дворах появляется торговец персидскими тканями — зеленый, желтый  синий шелк рядами уложен внутри деревянного корытца,римостившегося на голове продавца, перед прекрасными покупательпицами корытце быстро спускается с головы, ткани расхваливаются. Увы, зайти можно не в каждый двор: за слепыми, без единого окна уличными стенами домов мужья оберегают своих красавиц от всяких искушений. Вздохнув, человек с корытцем ищет новые места сбыта своего товара. Но что это за глубокие шрамы, пересекающие его лоб? Опытный глаз узнает: продавец тканей — мусульманин-шиит, поэтому не раз он ударял себя по лбу лезвием кинжала в знак скорби по внуку пророка Мухаммада — имаму Хусейну, убитому в седьмом веке. Мне уже не раз доводилось видеть шествия таких скорбящих, их возгласы «шах Хусейн!», «вайх Хусейн!», «герой Хусейн!», «горе, Хусейн!» долго стояли в ушах.

Разраставшееся любопытство по отношению к разным сторонам восточной жизни имело своим следствием то, что во время школьных каникул я стал прогуливаться все дальше от центра Шемахи. Брат Иосиф уже не бывал моим спутником: Восток его особо не занимал, в свободные от работы часы он «болел» техникой, задумываясь, «как это устроено, как тут работа одной частички, пружины, колесика зависит от другой такой же крохотки?» Он стал выписывать журналы «За рулем», «Знание — сила», «Хочу все знать», « Техника и жизнь»; для глухого хирурга он в будущем починит сложный немецкий слуховой прибор — никто другой в Шемахе не смог это сделать. Этими же золотыми руками Иосиф изготовил ряд музыкальных инструментов. Наконец, папа купил по случаю, за 42 рубля, скрипку Амати. Иосиф был безмерно счастлив — такое определение, пожалуй, даже слишком скромно.

В основе нашего юного неравнодушия к музыке была не только мамина кровь, струившаяся у нас в жилах. Знакомая, некто Анна Васильевна Мирзоева, переезжая в Баку, оставила нам на временное хранение старинный i раммофон с «допотопными» пластинками. Так мы впервые услышали «Аиду» п «Кармен», «Графа Люксембурга», далее шли «Пиковая дама» и «Времена года» Чайковского, вальсы Штрауса, «Интродукция и рондо каприччиозо» Сен Санса. Иостро хотелось творить подобное…

Мои путешествия сперва открыли мне географическую природу Шемахи: она расположена значительно выше Баку, на широко простертом спуске от скалистой горы Лютры к узкой извилистой речке Завалова-чай. Соответственно, город состоит из верхней и нижней частей.

На улицах верхней части стояли здании юсударствеппых учреждений, теснились частные лавки.  Здесь находились и дома, в которых наша семья последовательно снимала комнаты. Однажды пришлось жить в полицейском участке,дверь нашего жилища находилась как раз напротив арестантской камеры, узников ежедневно выпускали в общий двор на прогулку, двое из них (как говорили, приговоренные к смертной казни) были в кандалах. В другое время арестантская камера имела всего двух обитательниц — это были женщины, подравшиеся на базаре.

Нижняя часть города начиналась от южных ворот городской больницы, где наш отец одно время работал заведующим хозяйством. За воротами открывался вид на неширокую каменистую улицу, стремившуюся вниз. Я осторожно спускался. Вот справа замурованный вход. Это могила некоего почитаемого старца, в Шемахе она не одна. Слово «пир», означающее по-персидски именно такого старца, азербайджанцы произносят вполголоса, со страхом и преклонением перед памятью обозначаемого им святого.

А вот ниже по улице, с левой стороны, вход в широкий пустынный двор, поросший травой. Тут стоят осыпавшиеся стены разрушенной мечети. На месте бывшего пола — бурьян и чертополох, другие сорные травы. Но в углу двора заметho полуподвальное помещение с навязанными на решетку окна поминальными лоскутами — в помещении схоронен еще один святой человек; на могильной плите светится неяркий огонек небольшой керосиновой лампы.

Дальнейшие шаги выводили меня на параллельную улицу, и тут,сразу открывался вид на пролегавший далеко внизу караванный путь. На нем прямо перед глазами — Джума (Соборная, то есть Пятничная) мечеть с пересохшим бассейном для омовения, новыми властями превращенная в зериохранилище. Далее по пятницам — в Шемахе это выходной день — кипит жизнью «нижний базар», как выражаются горожане. Теперь часть лавок переехала в верхний город (говорят, что там слабее ощущаются подземные толчки, посещающие Шемаху); и пришло некоторое запустение. Но за бывшими лавками встает еще одно святилище — мечеть Сары Топрак (Желтая земля). Она еще втихомолку действует, но кажется, городские власти решили разместить в ней тюрьму.

…Узорный минарет оставался позади, я выходил за город. Вот они:— древние тутовые (шелковичные) сады, где ягоды — лакомство для людей, а листья — для червя-шелкопряда. Меж садов струится речка шириной в пару метров, глубиной в полметра. Искусственное разведение шелкопряда составляло в средние века одно из главных занятий местных кителей, шемаханский (таламанский) шелк высоко ценился в Италии.

Иду дальше. В стороне от садов — мусульманское кладбище. Вертикально егтоящис и наклонные плиты густо покрыты надписями. Что в этих надписях? И не знал ни одной арабской буквы. Как эти буквы вьются, сплетаютя, образуя художественное кружево! Прекрасно это, не оторвать глаз. Однако мысль важнее красоты. Она творит красоту, а красота лишь отображает мысль.

По мостику перехожу на другой берег речки. От воды круто вздымается гора. Узкая  тропинка, впадающая в широкую дорогу, выводит меня наверх. Снова кладбище, но здесь, кроме обычных могил, склепы, мавзолеи, группы памятников, собранных за высокими стенами без кровли. И вновь надписи, выполненные прекрасным, как музыка, таинетвенныым, как вечность, арабским письмом.

… Люди умерли, они молчат. Буквы бессмертны, поэтому они говорили, говорят и будут говорить людям о людях.  Арабские буквы поведали нам о Шехерезаде и ее чудесных повествованиях в течение тысяи и одной ночи, но ведь это — первые струйки, исток великой реки арабской письменности, которую мне предстоит узнать, чтобы точно представить себе историю загадочного народа, создавшего эту письменность.

Справлюсь ли? Можно ли когда-нибудь овладеть всеми тайнами арабистики? Или хотя бы вплотную приблизиться к этому? Можно ли? В одиночестве, среди усыпальниц старого кладбища, спрашиваю себя, тревожусь большим сомнением.

Нужно — значит можно.

Вот оно, дело, которому стоит посвятить жизнь. Да. Не придется, кончая школу, мучить себя вопросом: кем стать? Слышно, к Шемахе прилегают еще два мусульманских кладбища. Надо там побывать…

* * *

IS декабря 1928 года умер наш отец. Работал бухгалтером страховой кассы, тяжело заболел на службе (заведующий Ермизин открыл настежь форточку, папа простудился). Два фельдшера — Ахмедбеков и Георгий Маркович Жгенти усугубили течение болезни. Папу схоронили в пятницу 20 декабря, за четыре дня до его 55-летия.

Отец был верующим. Ксендза для заупокойной молитвы в Шемахе не нашлось, Иосиф пригласил армянского священника. Потом заказал и по­ставил на могиле памятник с надписью, которую сам составил.

Прошло некоторое время... и городские власти сняли с единственного русского кладбища все памятники, вывезли их в неизвестное место, якобы для постройки какого-то водопровода (между тем, в Шемахе из фонтанных труб днем и ночью бежала хрустальная горная вода). Опустошенное от па­мятных знаков место упокоения превратили в пастбище для скота, потом отдали переселенцам — азербайджанским крестьянам под застройку. Новые шемахинцы рыли землю под фундаменты, выбрасывали на поверхность кости и черепа, мальчишки играли черепами в футбол.

Безумная жестокость. Или жестокое безумие…

 * * *

 Мне шел семнадцатый год, я заканчивал седьмой класс. Настала пора «определяться», приступать к приобретению знаний, которые дадут устойчивое место под небом жизни. Где можно отыскать арабистический техникум?

Нигде, потому что таких нет. Я тщательно просматривал газету «Бакинский рабочий» номер за номером. Нет, арабистику «не держим». «Техника в период реконструкции решает все». Мой товарищ Лев Опара собрался поступать в техникум нефтяного машиностроения, но это в Баку, я тоже туда: надо уже искать заработок на жизнь, а там видно будет.

Но гут брата Иосифа перевели по службе в другой город, и он прислал мне в Баку телеграмму: «Возвращайся, на три дома жить нельзя». Мачеха оставалась в Шемахе с тремя детьми от нашего отца, Иосиф им помогал своим заработком. Выхода не было, я вернулся.

Пройден восьмой класс шемахинской школы, на стене школьного здания появилось объявление: «Начинается прием в АСХИ (Азербайджанский сельскохозяйственный институт). Мачеха рада: «Если уж не пришлось быть инженером, станешь агрономом, тоже хорошо. Языки? О них надо забыть, никому эта мертвечина сейчас не нужна». Снова Баку и — объявление на дверях института: «Принимаются только лица тюркской (азербайджанской) национальности». Очень это мне кстати. Новое возвращение в Шемаху.

11ройден девятый, последний класс. Школа (девятилетка, бывшая «первая ступень» плюс «вторая ступень») закончена, отступать больше некуда…

Шемаха




Теодор Адамович Шумовский

Теодор Адамович Шумовский

Лингвист, арабист, кандидат филологических и доктор исторических наук. Автор первого в мире поэтического перевода Корана на русский язык. Родился в польской семье на Украине (в г. Житомир). Детство и юность провел в Шемахе (Азербайджан), древней столице Ширванского царства, куда его семья переехала в годы Первой мировой войны. Прогулки по окрестным мечетям и мусульманским кладбищам, где было много надписей на арабском языке, пробудили интерес к арабистике. Свою учебную и рабочую биографию начал студентом Горного института в Москве, а затем забойщиком на шахте в Донбассе. Работая в шахте, не переставал мечтать об арабистике. Написав письмо академику Николаю Яковлевичу Марру, узнал об Историко-Лингвистическом Институте в Ленинграде (предшественнике Восточного факультета Ленинградского Университета и в 1932 году стал его студентом. На Восточном факультете Шумовский специализировался ...

Далее...




Выпуск 45

Воспоминания

  • Кем не был Чеслав Милош
  • Мой поэт
  • 1921 год, 9 октября
  • Эссе о смерти
  • "Памятный сентябрь, алели раны..."
  • Встречи с о. Яном Твардовским
  • Вспоминаю уходящий мир
  • Пролог (фрагмент книги «В доме неволи»)
  • "Мадам" (фрагменты книги "В доме неволи")
  • Операция на открытом сердце. Доклад
  • В калейдоскопе
  • Улыбающееся лицо молодежи
  • Вроцлав
  • Петроградские воспоминания (декабрь 1916 - июль 1917)
  • Усадьба семьи Кшесинских в Красницах
  • Жизнь Ляли, рассказанная ею самой
  • Константы Ильдефонс Галчинский – военнопленный 5700
  • Ирена Тувим: Биография. "Не умершая от любви"
  • "Выковыренные"
  • Константы Ильдефонс Галчинский - военнопленный 5700 (часть 2)
  • Невероятная жизнь. Воспоминания фотокомпозитора
  • Письма из плена
  • Вроцлав
  • Невероятная жизнь. Воспоминания фотокомпозитора (ч.3)
  • Воспоминания о Тырманде
  • Спасенные Шиндлером
  • Вера, Надежда, Любовь
  • Подпоручик Тадеуш
  • Корни и листья
  • Зеленый Константы
  • Бадмаша-целитель
  • Барбара Брыльская в самой трудной роли
  • Барбара Брыльская в самой трудной роли (Часть 2)
  • Воспоминание о вакцине от дифтерии
  • Барбара Брыльская в самой трудной роли (Часть 3)
  • Бездомные птицы
  • Судьба коллекции Сольского
  • Русские блины
  • О Сусанне Гинчанке
  • Из воспоминаний (1939 – 1941)
  • Россия и украинство
  • Толковый словарь «Палитра жизни»
  • Высказывания королевы
  • Встреча с наследником трона
  • Рождество в Москве. Записки делового человека
  • Воспоминания о великом князе Константине Константиновиче
  • Воспоминания о художнике Павле Щербове
  • Александр Куприн в эмиграции
  • Воспомиания об Ольге Серовой-Хортик
  • Шуша. Город на четырех реках
  • Воспоминания князя С.М. Волконского
  • Анна Андреевна
  • Воспоминания о матери
  • Бийск
  • Бийск (окончание)
  • Шемаха