Этому меня научил Достоевский. Когда я оказалась в тюрьме в 1936 году, я сильно страдала; мне казалось, что меня лишили свободы, потому что я каким-то образом её заслужила. Но теперь! Теперь, когда я знаю, что вся Россия всегда была и остаётся до сих пор мертвым домом, что время остановилось между каторгой Достоевского и нашими собственными мучениями — я свободна, совершенно свободна! Мы умерли давным-давно, и мы лишь отказываемся это признать. Подумайте об этом: я теряю надежду, когда во мне вновь разгорается жажда жизни; я вновь обретаю её, когда чувствую в себе жажду смерти.

Густав Херлинг-Грудзинский, «Иной мир» (1941), рассказ заключённой

 Я задавался вопросом, узнаю ли я её. И не только со мной была эта проблема. Лихачёв писал в своих мемуарах, что здесь, в Медгорах, она выглядела как старуха, идя на работу в потрёпанном плаще и опираясь на трость, но вскоре, в Ленинграде, после освобождения из трудового лагеря, она превратилась в элегантную, изысканную женщину в берете набекрень. Её брату, Якову, тоже было трудно её узнать, когда она приехала прямо из Советов в Берлин, где они встретились после долгой разлуки. Что же говорить о Владимире Юрьеве, друге юности, когда она объявила, что навестит его в Риме в 1940 году? Они не виделись почти тридцать лет. В его памяти она оставалась очаровательной спортсменкой ещё с тех времён, когда они вместе совершали конные прогулки в Петергофе, а он тайно был влюблён в неё, сестру своего друга…

Было почти четыре часа дня, солнце светило ярко, как и миллионы лет назад, и в небольшой лавке было полно покупателей, так как только что прибыла телега с партией свежих арбузов, сложенных в пирамиду за Башней. Я же довольствовался гроздью винограда; я был уверен, что виноград из Грузии, но оказалось, что он из Чили. Я спокойно ожидал Юлию Данзас, прогуливаясь возле памятника Кирову. Миронычу повезло больше, чем Ильичу, чей мраморный бюст с отбитым носом и красным пятном на затылке лежал позабытым посреди мусора в километре от него… Палец бывшего Первого секретаря бывшего Ленинграда теперь указывал с постамента прямо на мою современную голову, и это так меня растревожило, что я сделал еще несколько шагов к зданию администрации канала. Следует признать, что Киров был своего рода декабристом: он погиб в декабре 1934 года, и сразу после этого была запущена вся преступная машина, нацеленная в первую очередь на партийный аппарат. Не успел я об этом подумать, как услышал неподалеку:

— Вы только не подумайте, что тогда брали только членов партии. Это очередная их ложь. Я сама тогда уже была за границей, и это единственная причина, по которой мне не нужно было беспокоиться о своей голове. Вы бы предпочли где-нибудь посидеть или нам прогуляться?»

В её вопросе уже содержался ответ. Мы шли по тротуару вдоль дороги. ведущей на Пиндуши, а затем на Повенец. Юлия Николаевна говорила голосом, привыкшим не только к лекциям, но и к жарким спорам, раз медленнее, раз быстрее, и я, честно говоря, не знаю, что придавало её фразам больше ритма: те слова, которые она произносила, или шаги, которые она делала. Я старался слушать как можно внимательнее, останавливаясь сразу же, как только она останавливалась, и двигаясь в ногу с ней. Она начала свой рассказ так:

— Я родилась в Афинах — это было хорошее место, всегда так близкое моей матери. Моя мать, урожденная Аргиропулос, происходила по прямой линии от византийского императора — Романос Аргир был женат на княгине Зое Македонской. Нас разделяет тысяча лет… Такова правда, а. впрочем, у каждого есть предки… Мой отец был дипломатом. Миссия в Греции была невероятно важна для России — ведь именно оттуда к нам пришло христианство, поэтому она имела такое же значение, как для вас — Италия, а в нее входили Рим и Ватикан, вам я не буду этого объяснять. После смерти моего отца — это было в 1888 году, мне тогда было девять лет — мать забрала меня и моего старшего брата в Россию. Не буду вдаваться в историю семьи моего отца — известно, что они жили во Франции, а брат моего деда был другом Пушкина и секундантом в его роковой дуэли. Дедушка Карл, был губернатором Харькова, а его женитьба на бабушке, Юлии Зарудной, сделала его владельцем обширных имений. У них был единственный сын, Николай — мой отец… После Афин наступило время жизни в украинской деревне — мы прожили там четыре года — к счастью, домашняя библиотека была огромной; вы даже не поверите, сколько там было книг…

— А можно спросить? — не выдержал я.

— Конечно! В каталогах было указано почти двадцать тысяч томов. Мама заперла для меня только книжный шкаф с французскими романами, оставив остальные открытыми. Так я читала, читала и читала… Сначала историки: Тацит, Геродот, потом, конечно, Вольтер, Руссо, Монтескье… К сожалению, это чтение не избавило меня от кошмаров, которые уже мучили меня: я постоянно слышала крики, стоны, будто весь мир страдал вокруг меня; так продолжалось несколько лет… Потом был Санкт-Петербург — мы поехали туда, мама со мной и Яковом, который только что поступил в юридический факультет. У меня были частные репетиторы, я рисовала, училась музыке и верховой езде — а когда мне разрешили сдавать экзамены в классической гимназии, я сдала их с отличием. Перед отъездом в Париж я прочла труды Отцов Церкви, философа Юстина и Василия Великого, а также «Исповеди» святого Августина… Но тогда меня интересовало не христианство — Евангелие я, конечно, знала, но предпочитала «Жизнь Иисуса» Ренана. Я была ребенком своего времени — меня увлекал дарвинизм, особенно книги Эрнста Геккеля, друга моего покойного отца, с которым тот переписывался…

Тут она остановилась и замолчала. С гулом и как бы намеренно медленно мимо нас проехал огромный лесовоз, перевозивший свежесрубленные и очищенные от коры стволы деревьев. Нас сразу же окутал запах мокрой древесины, витающий в воздухе вместе с летучими смолистыми ароматами. Машина проехала, а она все еще стояла… Увидев это, я решил напомнить ей о своем существовании и тихо, но отчетливо напомнил:

— Потом Сорбонна, вы — вольнослушатель, лекции, семинары, увлечение Ницше и Шопенгауэром, беседы с профессором Дюшеном, изучение раннего христианства, особенно гностических сект. Лихачев писал, что вы получили докторскую степень.

При имени Лихачева она неожиданно прервала меня:

— Лихачев! Я познакомилась с ним на Соловках, когда он был еще молодым пареньком — мы работали вместе, управляя там колонией несовершеннолетних правонарушителей, которая называлась «криминологическим бюро», а потом нас всех все равно привезли сюда. Когда он публиковал свои мемуары, то был уже стареющим учёным, поэтому, видимо, считал, что каждый автор книг должен быть доктором — кстати, я написала несколько книг за свою жизнь. Но,  видите ли, наука не была моим предназначением, тогда ещё не наступило время женщин-учёных, а я всё равно хотела вернуться в Россию: это была моя родина. Вскоре после возвращения я опубликовала под псевдонимом книгу «Интерпретация мысли», отчасти потому, что меня интересовало не только то, о чём думают люди, но и то, как они думают — по этому случаю я стала членом Общества психологических исследований в Лондоне.

— А о чём она, если не секрет? — спросил я, когда мы переходили мост через Вичку, небольшую речку, гораздо меньше Кумсы.

— О бессмысленности всего… всего, чему посвящает себя человечество…И вы только представьте: книга была хорошо принята, даже готовилось второе издание. Однако меня удивило множество хвалебных писем от читателей, полных восторга от того, что я… лишала их надежды. Всё это происходило после 1905 года, когда Россия значительно изменилась и наполнилась новой энергией, а тут вдруг мой пессимизм так торжественно прославлялся, усиливая мои сомнения. С меня хватит! Я знала, что больше никогда этого не повторю. И начала посещать собрания Религиозно-философского общества, но это лишь обескуражило меня, потому что взгляды либерального духовенства совершенно не соответствовали тому, что я считала сущностью Церкви, так же, как и взгляды петербургской интеллигенции того времени: Мережковского, его жены Зинаиды Гиппиус, Карташева. И, конечно, Мейера, который также попал на Соловки, мы там познакомились, потом он был здесь, работал — он, философ! — в проектном бюро неподалеку — Мейер сам мог бы рассказать об этом гораздо больше, чем я: он был мастер рассказывать... Но вернемся к моей истории: я приехала из Парижа, и вот предложение от царицы Александры.

— Чтобы стать придворной дамой — вмешался я, стремясь показать свои познания в некоторых вопросах.

— О нет! Только не придворной дамой, — фыркнула она. При дворе всегда пользовались немецкими названиями: я стала фрейлиной. Я отвечала за благотворительные дела, мне выделили две комнаты в Зимнем дворце, я могла беспрепятственно посещать тюрьмы, и делала это часто — позже выяснилось, что я сама окажусь в одной из них. В совершенно другом качестве.

— Если позволите, я бы хотел знать: в какой именно?.. — спросил я, будто бы был, по крайней мере, управляющим дореволюционной тюрьмой.

— В таком случае отсылаю вас к своей «Красной каторге», — услышал я и был весьма озадачен.

— Польского издания нет, — попытался я оправдаться.

— Был оригинал, французский текст, были также английская и итальянская версии, а вот вашей нет... Возможно, вы могли бы как-нибудь это исправить; это небольшая книга, всего несколько десятков страниц.

— Хорошо, обещаю, но, пожалуйста, скажите, о какой тюрьме  говорили, раз уж выначали…

— Она называлась «Кресты» и была на Выборгской стороне, я прибыла туда летом 1928 года, когда меня депортировали из Сибири в Соловки. И, возвращаясь к своим придворным обязанностям — моя новая должность не была слишком затруднительной, хотя и носила официальный характер. Тем не менее, я находила время для того, что меня завораживало: сект, нелегального королевства отщепенцев, которые не желали знать мир, или которых мир не хотел видеть. Я многое знала о гностиках, начиная с ранних дней христианства, и все же у нас в России также был Раскол, существовала большая подпольная молитвенная группа, как в городах, так и в сельской местности — хотя после 1905 года им стало легче, но они в это не верили. Поэтому я бывала на их собраниях, переодевалась по мере необходимости, наблюдала, слушала, а затем все записывала. Меня также привлекали оккультизм, магия, и я участвовала не в одном спиритуалистическом сеансе. Однако медленно, шаг за шагом, я переходила на другую сторону, отдаляясь от места, где царит разум. В качестве фрейлины я посещала главные русские монастыри и скиты, часто живя в них по нескольку недель, стоя в очередях к святым старцам, в том числе и лжестарцам. Осенью 1909 года я была в Риме на папской аудиенции для нескольких сотен паломников и поцеловала руку Папе Пию X, совсем одна… Чем больше я изучала секты, плоды разделения, тем больше меня завораживало единство, воплощенное в Папе.

Ещё один момент: моё понимание концепции вселенской Церкви было довольно поверхностным. Да, я знала о некоторых попытках сблизить Церковь с Западом — было даже намерение отправить около дюжины православных священнослужителей учиться к бенедиктинцам в Монте-Кассино, но из этого ничего не вышло из-за сопротивления наших иерархов: они предпочли заигрывать с англиканами и мариавитами. Я не пренебрегала академическими контактами, которые установила ранее. В основном —  с профессором Хамаком и отцом Дюшеном: первый был протестантом, второй — католиком; последнего я особенно ценила, потому что именно он предвидел и почти точно предсказал ход моей жизни. Я могла беспрепятственно выезжать за границу, хотя, честно говоря, это было своего рода бегством: но я предпочитала это постоянным встречам во дворце с теми странными людьми, которых было так много вокруг царицы — Распутиным или другими, ему подобными. И все же я неустанно трудилась над работой о гностиках, собирая материалы для своей книги, делая выписки из сотен других книг; она была опубликована в декабре 1913 года под названием «В поисках Божества» — и таким образом, как вы бы сказали, вступила в ряды петербургских декабристов.

— Простите за мои неудачные упрощения, — ответил я, думая, что невозможно скрыть свои мысли не только от живых, но и от мертвых.

— Вам вовсе не нужно стыдиться — для нас, русских, это понятно… Только после публикации этой книги я поняла, что, хотя я уже многое знала о мировой истории, всё ещё не знала, что делать с собой. И тогда мне пришла в голову мысль о монастыре, но только как о месте уединения, а не как о месте совместной жизни. Тогда произошло нечто, о чём я до сих пор не могу спокойно говорить. Это событие было записано, поэтому, возможно, лучше всего будет, если я просто прочитаю это вам.

И хотя я не видел, откуда она их взяла, заметил в ее руках несколько аккуратно сложенных страниц. Не отдавая их мне, она задумалась на мгновение.

— Знаете, я все же передумала. Думаю, вам следует прочитать это самому — нет, не сейчас, а после нашего разговора, после того, как я вас покину. Прошу согласиться… — сказала она, протягивая мне бумаги.

— Конечно, именно так я и поступлю, — ответил я, засовывая страницы в нагрудный карман. — Здесь они будут в порядке: между паспортом и кошельком. Я всё ещё чувствую себя польщённым вами.

— Тогда, пожалуйста, не забудьте о них. И…»

Она замолчала, когда, несмотря на проезжающие машины, я решил перейти улицу в том месте, где начинался деревянный забор тюрьмы. Нам это удалось; никто даже не посигналил нам; мы снова оказались на тротуаре.

…не потерять, — закончила она.

Мы шли в тени, и она продолжила свой рассказ:

— Началась война… Я ездила в санитарном поезде Красного Креста и  была как никогда близка к страданиям. В Вильнюсе в 1915 году бомба разорвала наш вагон, люди погибли, а я, хотя вся в крови, чудесным образом спаслась — это было предсказано, вы сами об этом прочитаете. Год спустя я решила пойти на фронт.

— Вы добровольно пошли в казаки…

— Да, в Оренбургские казаки. А знаете почему?

— Я читал об этом у Лихачева.

— Тогда мне не нужно больше ничего вам рассказывать.

Мы прошли еще немного, ничего не говоря.

— Хорошо, а что он там написал? — нарушила она молчание.

Я вздохнул с облегчением:

— Ну, что они были старообрядцами, и к тому же людьми строгих обычаев.

— Так оно и оказалось. Но если бы я с детства не умела ездить верхом, мне бы ничто не помогло. Я начинала рядовым, потом меня повысили в чине, я была на передовой.

— Вы ведь получили Георгиевский крест!

— Ну. разве это не типичное мужское увлечение медалями? — фыркнула она.

— У меня самого их нет, — я снова попытался оправдаться.

— Тем хуже, вы еще о них возмечтаете, но давайте на этом остановимся. Потом было отречение от престола, фронт остановился, и я вернулась в город. Там меня ждало очередное предложение.

— Женский батальон смерти, и вы его командир… — я не мог не знать этого.

— Если мужчины не хотят, то кто же будет воевать? — но я сознательно отказалась. Если бы я согласилась, моя судьба сложилась бы совершенно иначе.

Мы шли вдоль забора — что ни слово, то доска, то ни доска, то слово, они плотно перекрывали друг друга.

— Я занялась изучением истории, работала в библиотеке, отвечала за старые гравюры, также преподавала историю западной цивилизации, переходила из одного кружка в другой, а затем, при поддержке Горького, приняла руководство Домом ученых, учреждением, где можно было говорить свободно: у нас были лекции Павлова и Кони… Потом встретила отца Леонида Федорова, и началось то, что продолжается до сих пор: я приняла католицизм, со всеми вытекающими последствиями... Я не могла сменить религию раньше: моя мать была тяжело больна, она бы не вынесла этого; я сумела сделать это только после ее смерти... Боюсь, что вы в Польше не очень это понимаете...

— У нас ведь есть униаты, — пробормотал я.

— Это ещё бòльшая ошибка… Униаты — это униаты, это польско-украинское явление, существовавшее столетия назад, а русские католики — это нечто совершенно иное, ну и гораздо более пòзднее, их можно отнести лишь к XIX веку, конкретно к Соловьеву — это он первым столь решительно отверг разделение Востока и Запада. Видите ли, русский католик связан с Римом индивидуально, лично, но при этом сохраняет связь с Церковью, поэтому это не массовый переход к Святому Престолу — как в случае с униатами. Более того, я вступила в Общину Святого Духа, основанную отцом Леонидом; её штаб-квартира находилась в моей квартире, и я принялла имя Юстины — у нас был устав, но даже не было времени, чтобы в точности его соблюдать. Нам просто нужна была церковь, литургия, свечи, пение… Во всяком случае в ноябре 1923 года, через 3 года после прихода к Церкви, я была арестована. Меня обыскали, спросили, есть ли у меня письма от Папы Римского — для них было очевидно, что я с ним переписываюсь: они считали меня посланницей Рима, и именно за это нас всех позже осудили — за контакты с иностранным государством.

— Юлия Николаевна, могу ли я вам кое-что прочитать?

— Ну, пожалуйста, мне даже любопытно, что у вас там припрятано…

Мы остановились перед табличкой «Подходить воспрещается» на заборе. Кстати, если этот запрет воспринимать всерьез, то идти пришлось бы по середине улицы, а не по тротуару, прямо у забора. Я открыл страничку из своего блокнота и прочитал то, что записал еще в Польше:

«Я отказываюсь разглашать состав Общины Святого Духа по той причине, что не хочу, чтобы это разглашение принесло несчастье невинным людям».

— Да, это мои слова; они не могли быть другими… Отец Леонид позже, в Соловках хотел извиниться передо мной — как экзарх немногих католиков в России, он чувствовал свою ответственность за них, но почти все они были заключены в тюрьму, начиная с Москвы, а потом настала наша очередь. Я сказала ему, что это не просто личное дело двух людей, не так ли… Он был хорошим человеком, я лично ему очень многим обязана. Во время нашей последней беседы в Соловках у него была минута сомнения, он расплакался… Тогда я положила ему на колени облачение митрополита Филиппа, настоятеля того монастыря… это как-то помогло… Затем я услышала его замечательную речь о мессианизме России, не о тривиальном, оскверненном славянофилами, а об истинном, духовном, достигнутом ценой страданий…

— Дело не столько во мне, сколько в том, что у моего читателя могут возникнуть с этим некоторые проблемы, — сказал я, подчеркивая, что речь идет о будущих читателях моей все еще туманной работы.

— Вскоре после ареста меня отвезли в Москву. Я прибыла туда накануне Рождества, в окружении почти исключительно женщин-преступниц, голых и татуированных, и провела Рождество в параше… Вы знаете, что это такое…

— Ну… туалет в камере».

…Я молилась там всю ночь. Оттуда меня отвезли на Лубянку и продержали в одиночной камере шесть месяцев. Я получила десять лет, приговор был написан на листке бумаги, а суда я так и не увидела. Затем нас повезли дальше через Пермь, Тюмень, Омск, Новосибирск и Красноярск. Вы догадываетесь, почему я упоминаю эти города?

— Чтобы я мог как-то ориентироваться на карте?

—И это тоже, но не по этой причине… В каждом из этих городов была транзитная тюрьма, отсюда и слово «этап». Бывало так: мы прибывали на вокзал, затем шли пешком в тюрьму, где нас обыскивал конвой перед тем, как сдать, а в тюрьме обыскивали снова. После этого нас помещали в самые ужасные камеры на несколько, возможно, до десятка дней. Затем еще один обыск на прощание, новый конвой делал то же самое, а затем вел нас пешком снова на вокзал. Эта постоянная пытка обысков, вытаскивание бедняг из их жилищ в одной рубашке — доводило их до отчаяния. А те, кто это все исполнял, вели себя совершенно бесстрастно. Иногда они извинялись, но это ничего не меняло.

— Так нельзя ли сказать, что пирамида зла состояла в том, что никто не видел связи между тем, что делалось, и своим участием в строительстве этого дома неволи, которым стала Россия? — мой вопрос прозвучал у пролома в заборе, за которым виднелся выложенный из гравия космический корабль.

— Ну, а как иначе? Железнодорожник перевозил заключенных, но, вернувшись домой, он, конечно же, не говорил жене, что перевез тысячу зэков; хотя прекрасно это знал. То же самое и с охранником, который «только следил», и со следователем, который «только допрашивал». Ну, хватит общих соображений… В Иркутске я уже сидела в обычной тюрьме: и хотя она была на тысячу человек, большевики заполнили ее в пять раз большим числом, в основном уголовниками. У меня самой в камере была женщина с двадцатью семью убийствами на совести. Несколько раз, однако, меня возили в город, потому что там нашлась работа для бухгалтера. Однажды я воспользовалась случаем и — невероятно! — в день Тела Христова я участвовала в процессии вокруг церкви, а мой конвой согласился подождать меня в пивной… Ночами ГПУ приходило в тюрьму и уводило людей на убой. Однажды я видела, как вели сразу пятьдесят человек. Я заразилась цингой — ужасная тюремная болезнь: болело все от недостатка всего. Когда я была на грани смерти, местный начальник ГПУ спас меня, — тоже невероятно! — он организовал медикаменты, лучшее питание, отопление в моей камере — не знаю, как это произошло, может быть, я ему когда-то помогла, когда посещала тюрьмы как фрейлина, правда, не знаю… А потом наступило время Соловков. Из Иркутска забрали всех политических заключенных, и вновь — поездка на поезде через всю Россию, по тем же этапным тюрьмам, снова обыски, самые ужасные камеры… Мы добрались до Белого моря в сентябре, и я появилась на Островах — я точно помню — 11 сентября 1928 года. Сначала оказалась в камере с монахинями, но ненадолго, через две недели попала в общую камеру. Меня обследовали, и, поскольку я была непригодна к какой-либо работе после цинги, поручили мне устроить, как они это называли, краеведческий музей; я стала в нем бухгалтером и библиотекарем. Музей располагался вблизи церкви Благовещения, и моей обязанностью было навести порядок в груде экспонатов, сваленных в кучу — чучела птиц, животных и рыб. В музее также должен был быть филиал, заполненный православными культовыми предметами, которые использовались бы для проведения атеистической пропаганды в стенах оскверненной церкви. За это взялись двое мужчин, ранее связанных с Православной Церковью. Я с теплотой вспоминаю обоих; они не были палачами, но уже были негодяями — о да! Один из них, назовем его У., велел мне проводить антирелигиозные лекции для заключенных. Я категорически отказалась и сказала, что могу говорить только о рыбах и птицах; ни на что другое они рассчитывать не могут.

— Ваши слова не затерялись, — я остановился, и блокнот снова пошел в ход.  — Позвольте, вот они: „Я сижу здесь по церковным делам, не скрываю своих убеждений, и никто не может заставить меня делать что-либо против того, ради чего я здесь сижу“.

— Именно так всё и было. Вы, как я вижу, читали книгу диакона фон Бурмана, это ведь именно оттуда взято.

— Мне нужно было как-то подготовиться к этому важному событию.

— Тогда я вас проверю. Вы помните, что тогда сказал тот же самый В.?

— Конечно! Он сказал, что сидит здесь уже три года просто потому, что был семинаристом, но теперь он больше не идиот. А вы сказали: «В таком случае я бы предпочла быть среди идиотов».

— Ну, да… Но некоторое время спустя это обернулось против меня. Меня обвинили в небрежном обращении с имуществом музея — вопрос о секретаре по связям с общественностью, конечно, остался на заднем плане — и отправили на другой остров, Анзер, а уж там было очень тяжело… Достаточно сказать, что на этом острове есть гора Голгофа… Моя болезнь вернулась, я была на грани смерти, меня отвезли обратно, поместили в лазарет, который был уже морилкой, я видела, как ежедневно выносят тела. Со мной жила девушка по фамилии Смык, полька по происхождению, пережившая ужасные события, вынудившие ее оказаться на улице. Я выжила лишь потому, что заботилась о ней; той было еще хуже, чем мне, я постепенно поправлялась, а она, наоборот, умирала. Я хорошо это помню. Это было в ноябре, в день святой Екатерины — так звали жену одного из начальников,  коммунистку. Проходил банкет по случаю ее именин. Когда пьяная оргия была в самом разгаре, я доползла до их двери — я еще не могла ходить, — и стала умолять дать мне морфия для малышки. Меня прогнали с оскорблениями… Она умерла, молясь со мной с четками до последнего вздоха… Я пробыла там еще два месяца, а затем меня уволили. Я работала в отделе статистики в администрации лагеря до сентября 1931 года.

— А потом они привезли вас сюда.

— Да, прямо сюда, в Медвежью Гору. Было готово здание для руководства и инженеров, приличное, деревянное. Бараков еще не было — были палатки для заключенных, целый палаточный городок, а зимой температура могла быть тридцать градусов и даже ниже. Женщин разместили вместе, в ангаре на четыреста мест, с одним окном и двухъярусными нарами. Вокруг нас были мужчины — тридцать тысяч — группами, днем и ночью, как стаи голодных волков, они окружали наш ангар. Понятно почему: большинство женщин были проститутками, а режим здесь был слабее, чем в Соловках; они могли выходить на улицу — их тогда приводили назад пьяными, их рвало, они приходили в себя у наших голов, и так все время. Несколько моих друзей работали со мной в конторе и возвращались в это ужасное место около полуночи — мы шли по снегу, в полной темноте, цепляясь друг за друга. Утром все повторялось. Нам наконец удалось получить разрешение ночевать в конторе; стало немного проще. Потом, внезапно, в начале января, меня вызвали в канцелярию и сказали, что я освобождена, вы понимаете, освобождена немедленно, так что мне не следует занимать место в лагере. Что же делать? Я попросила разрешить мне пожить в ангаре еще несколько дней, потому что мне больше некуда идти, на улице тридцать пять ниже нуля, а у меня нет денег, чтобы уехать. Нахожу маленькую комнату в школьной столовой…

— Это рядом с виадуком?

— Конечно, в таком случае, дорогу вы уже знаете… Сперва каждый день ходила туда как вольнонаемная, а потом стала помощником бухгалтера на товарной станции с зарплатой сто десять рублей. За квартиру платила чуть больше двадцати рублей. У моей хозяйки был маленький ребенок, жили двое пожилых людей, стадо кур и я. Я тут же написала Пешковой в Ленинград, попросив ее чем-нибудь помочь мне и прислать денег — Красный Крест все еще существовал, но только из соображений удобства, чтобы большевикам не нужно было заботиться о таких, как я. Я надеялась, что Екатерина Павловна расскажет Горькому, что я хочу отсюда сразу отправиться на юг, предпочтительно в Грузию, где теплее, где я бы могла заниматься чем угодно: преподавать языки, быть бухгалтером, делать технические переводы… В конце концов, я знаю девять языков. И вот так-то я дожила до мая 1932 года.

— Из этого можно сделать вывод, что вы не думали об отъезде за границу?

— Ни в коем случае! Да и как бы я смогла? Но всё уладилось: мой брат в Германии, зная, что мой срок подходит к концу, начал заниматься организацией этого дела; за право на отъезд нужно было дорого заплатить, и он заплатил, а Горький оказал мне услугу, наконец-то оформив паспорт. Я видел, как его окружали со всех сторон сотрудники ГПУ, но это был его выбор: он получил от государства огромную виллу, слуг и невообразимую зарплату, около миллиона рублей в год, и действовал так, как мог. Но это был не тот Горький, который встретил большевистский переворот самыми резкими словами… Короче говоря, он, вернувшись из Италии и живший в Москве как падишах, помог эмигрировать бедной женщине, единственным имуществом которой был картонный чемодан. Я же хотела уехать только в монастырь за границей, поэтому меня и тянуло на Запад. Я поехала с советским паспортом, и Яков ждал меня в Берлине… Ситуация была неясной, так как мои обеты оказались не совсем канонически действительными, а тот, кто их принимал, все еще находился в изгнании, поэтому было решено, что на некоторое время я буду одновременно и светской терциаркой и кандидатом в Доминиканский орден. Меня направили в закрытый монастырь во Франции. Я довольно долго жила там, в Пруйи, но предпочитаю не упоминать об этом: мне очень хотелось стать монахиней, но не там, где были одни старухи — это было бы для меня духовным самоубийством, в том числе постоянная вышивка и обработка полей; нет! Это было не мое дело. В конце концов, мне удалось уговорить настоятельницу ордена забрать меня, а затем, осенью 1935 года, я оказалась в Лилле, в общине «Истина». Примерно в то же время была опубликована моя книга «Красная каторга», очень личное свидетельство, хотя и опубликованное анонимно. В Лилле существовал центр русистики, и я много там писала: об идеологической обработке молодежи, атеизме и безработице в Советском Союзе. Это также был довольно удачный период для моих богословских работ; я писала статьи о христианстве в России, о русских католиках — все это теперь доступно для обозрения. И, наконец, я смогла написать о своем собственном духовном пути, который вел от дарвинизма через пессимизм Ренана и Ницше к Христу, Господу Вселенской Церкви, не признающему границ между Восточной и Западной церквями — диакон Василий во многом опирался на это, когда писал обо мне. Но я также упомяну человека, который мне тогда очень помог, и я думаю, что это должно представлять для вас особый интерес.

— О ком речь?

— Об Андрее Шептицком, митрополите Львова.

— Насколько мне известно, он не считал себя поляком, хотя и был гражданином Польши, а скорее видел себя украинцем. Его брат Станислав, однако, был генералом польской армии, который принял у Германии для Польши тот город, где я позже родилась.

— Ну что ж, тогда я сорвала джекпот.

— О да, конечно… Я где-то читал, что отношения двух братьев были далеки от идиллических.

— Тем более нам не стоит вдаваться в детали; оставим их другим. Лично для меня владыка Андрей был, прежде всего, христианином — он следил за тем, чтобы у меня было немного денег, отвечал на каждое мое письмо. Он рекомендовал меня князю Волконскому, когда я приехала в Париж из Лилля — там я жила уже как мирянка, вне общины, но внутри себя оставалась  монахиней. В 1939 году я ненадолго уехала в Англию, в Кембридж, как и в 1914 году. И глядите-ка: каждый раз, когда я пересекала Ла-Манш, начиналась война… В 1940 году я поехала в Рим, не зная еще, что это будет мой конец… Но как это было чудесно! Вы можете себе представить наши путешествия, если бы мы знали, что нас там ждет? Я читала лекции в «Россикуме», и были некоторые недоразумения, как это бывает в изгнании, иногда ненужные — признаю, и по моей вине. Не знаю, что бы со мной случилось, если бы я не встретила синьору Лагомарсино и ее семью, включая кардинала Тиссерана; благодаря им у меня появились заказы на редактирование. Моя книга о царице Александре была опубликована тогда же, но, к сожалению, не пользовалась спросом. Тем не менее, я все еще подумывала о том, чтобы вступить в монастырь; я даже пошла к сестрам-трапписткам, но ничего из этого не вышло. Однако кардинал устроил так, чтобы меня поместили в пансион испанских монахинь на Виа Палестра. Там у меня было всё — крошечная комната, питание, свободное время. Папа Римский, тогда ещё Пий XII, принял меня на частной аудиенции. В Великий четверг 1942 года я потеряла сознание во время обычной службы, и кто-то отвёз меня к монахиням. Мне оставалось жить ещё пять дней, но я этого не знала…

Она замолчала. Забор тоже кончился; мы уже были на самой границе зоны. Она остановилась и через мгновение сказала, что хочет покурить. Я знал, что она курит, от Лихачева, который помнил ее с сигаретой во рту, когда она делала газетные вырезки в комнате для крим-кабов в Соловках. Достала из сумочки старую металлическую коробку с папиросной бумагой и табаком и стала скручивать сигарету. Для меня это был шанс посмотреть на город. Я делал это в разных местах, проверяя, видна ли Башня с каждого из них. Примерно в десятке метров от меня был небольшой холмик, вероятно, куча обломков, заросшая лопухом. Я пошел туда, пробрался сквозь заросли и с холмика посмотрел прямо перед собой: вершина Башни возвышалась далеко над деревьями. Оттуда тюрьма напомнила мне табличкой на заборе: «Режимная территория. 10 метров». Я достал фотоаппарат из чехла и сфотографировал Башню. Когда я поменял объектив на телескоп, чтобы попытаться увеличить изображение, мне показалось, что я услышал слабое ржание лошади, за которым последовал стук копыт, но я проигнорировал их: мне хотелось рассмотреть Башню поближе. Сделал несколько фотографий, нацелившись на дальние окна и колонны. Когда я закончил, у забора никого не оказалось. Я быстро вернулся на тротуар. Улица была пуста, но на другой стороне, на грунтовой дороге, которая начиналась за замшелой халупой, я заметил скачущего коня с всадником, склонившимся над ним и цепляющимся за его шею. Я до сих пор не уверен, кто это был, и не хочу делать поспешных выводов… Фотография, которую я сделал сразу же, тоже не очень помогла: из серого облака пыли виднелись только темные очертания лошади и силуэт всадника, слившийся с ней. Одно можно сказать наверняка: новички так не ездят.

* * *

Листки от Юлии Данзас я посмотрел только в Польше, но не сразу после возвращения. Не потому, что я их не ценил, а совсем наоборот: именно потому, что я их очень ценил. Это была перепечатка нескольких страниц из работы Бурмана, посвященной ей. Я прочитал их раз, потом другой, перевел и представляю читателям без комментариев. Но я не отступаю от своего обещания когда-нибудь выпустить польское издание «Красной каторги», потому что до сих пор слышу слова из-под тюремного забора: «Возможно, вы как-нибудь об этом позаботитесь». Да, Юлия Николаевна, я позабочусь об этом, и если мне это удастся, то попрошу от вас дать мне знак вашего нынешнего Рима, того Рима, где Христос — римлянин… А теперь возвратимся к книге фон Бурмана:

В январе 1914 года супруги Лодыженские проявляли к Юлии Николаевне исключительную доброжелательность; Они стали уговаривать ее вместе с ними отправиться в паломничество в Зосимов скит (в тридцати километрах от Троице-Сергиевской лавры), где планировали исповедаться у известного в те времена старца Алексея. Юлия Николаевна сначала отговаривалась своим нежеланием исповедоваться, но в конце концов решила воспользоваться возможностью увидеть другой, ранее ей неизвестный монастырь и встретить старца, ранее ей неизвестного. Они отправились в конце января, перед Великим постом. Крошечный Зосимовский скит очаровал ее всепроникающей тишиной и внутренним покоем. Там все было радостно: пейзаж напоминал картину Нестерова: русская равнина под белым снегом, ряды берез, под которыми свободно прыгали зайцы, бесстрашно наблюдая за людьми.

Чтобы попасть к отцу Алексею, пришлось ждать два дня. Большую часть недели он проводил в полном уединении и выходил исповедовать только по пятницам и субботам. Паломников было много, десятки стояли в очереди. Когда Юлия Николаевна наконец добралась до отца Алексея, её поразил вид старца: усталый и измождённый, почти полубессознательный от постоянных исповедей. Было уже поздно; старик так устал, что не мог стоять и от изнеможения уселся. У Юлии же после многочисленных служб и стояния в очереди не осталось и следа внутренних сил. Появилось и неприятное чувство; ей показалось, что с этим измученным человеком говорить не о чем, что ей просто нужно как можно быстрее формально исповедаться.

После первых вопросов, заданных совершенно равнодушным голосом, отец Алексей вдруг спросил:

— А чем, собственно, ты занимаешься?

Юлия Николаевна, лишь вскользь упомянув о своей научной работе, рассказала ему о своём отстранении от мирских дел и о том, что её на самом деле тянуло в монастырь, но не хватало веры. Старец, казалось, слушал безазлично, но затем, внезапно подняв голову, он сильным, очень живым голосом произнёс:

— Нет, не это; перед тобой другое великое дело…

Затем, всё ещё глядя на Юлию Николаевну, вернее, сквозь неё, словно что-то заметив, он вдруг прошептал:

— Кровь, столько крови на тебе….

Юлия Николаевна вздрогнула от неожиданности и отступила на шаг назад. В её голове промелькнула мысль: старик сошёл с ума! Но он, всё ещё глядя на что-то скрытое от Юлии Николаевны, продолжал:

— Ты вся в крови с головы до ног, но это не твоя кровь, а чужая, а ты… ты спасена…

Затем, постоянно повторяя «спасена, спасена», отец Алексей встал, подошёл к Юлии Николаевне и принялся совершать множество маленьких крестных знаков, добавляя:

— Будет тяжело, о, очень тяжело… Будь сильной, столько всего произойдёт, тяжёлый путь, кровавый путь. Господь поддержит тебя…»

Речь старца затихла до почти неслышного шёпота. Юлия Николаевна застыла от ужаса и даже не заметила, что старик перестал обращать на неё внимание, что-то прошептал себе под нос и, наконец, замолчал, опустившись на стул от изнеможения. Когда после долгого молчания Юлия Николаевна захотела спросить его, что тот на самом деле хотел ей сказать, она снова увидела перед собой усталого, беспомощного старика, совершенно неспособного к разговору. Казалось, он даже не понимал, о чём его спрашивают, словно забыл об этом внезапном и странном видении. Их встреча закончилась обычным, практически механическим завершением формальностей отпущения грехов. Неизгладимое впечатление от этого признания было связано с тем моментом, когда старик ясно увидел Нечто.

Источник: Marian Sworzeń. «Czarna ikona Biełomor. Kanał Białomorski: Dzieje, ludzie, słowa».
W-wo Sic!, Warszawa, 2017